КИЕВ (QHA) -

Впервые Ольгу Скрыпник я увидела на акции в поддержку украинского политзаключенного Александра Кольченко еще в 2015-ом. Помню, тогда она представилась не правозащитницей, а просто крымчанкой, которая борется за возвращение Крыма и своих земляков.

С того момента прошло больше года, с момента аннексии Крыма — скоро будет три, но Ольга все так же продолжает поддерживать тех, кто через проукраинскую позицию оказался в застенках кремлевских тюрем, а также заниматься любимым и, главное, нужным делом — помогать соотечественникам-переселенцам. Она считает, что бороться нужно не столько за территории, сколько за людей, которые переехали с оккупированных Крыма и Донбасса или же остались там.

Сегодня Ольга Скрыпник известна в киевских кругах, как правозащитник и основатель Крымской правозащитной группы. Ежемесячно правозащитники группы обнародуют мониторинг нарушений прав человека в Крыму. По мнению Ольги, как раз через призму этих нарушений проще показать миру, что присутствие России в Крыму незаконно.

В интервью QHA Ольга Скрыпник рассказала, как оккупация родного Крыма повлияла на ее жизнь и на изменение вектора в правозащитной деятельности.

«Период Евромайдана стал отдельной вехой в правозащитной деятельности»

— Оля, Вы коренная крымчанка?

— Я приехала в Крым еще в советское время совсем маленьким ребенком. Родилась недалеко от Байкала в Иркутской области, откуда на полуостров нашу семью перевез дедушка. Но все-таки я себя считаю крымчанкой.

— В какой семье Вы воспитывались? Откуда такое желание делать что-то для людей?

— Мама 25 лет проработала фельдшером скорой помощи. Думаю, что именно ее работа и повлияла на мой жизненный выбор, потому что мне всегда была близка профессия, направлена на спасение и помощь людям. Мама всегда была для меня примером — сильная, даже боевая женщина с твердой жизненной позицией, не смотря на то, что она очень мягкая и добрая. Она очень много сделала для меня и младшего брата, который также покинул оккупированный Крым. Брату с такой гражданской позицией было опасно оставаться там. Он доучивается на ветеринара в Одессе, практикует. Также в воспитании принимали участие бабушка с дедушкой, который был военным. К сожалению, не так давно дедушки не стало. Это был один из самых тяжелейших ударов за период оккупации. Страшно то, что ты не можешь ни на похороны приехать, ни придти к нему на кладбище.

— Возможно, как раз пример мамы Вас и подтолкнул в будущем помогать людям?

— Сложно сказать. Как и то, что правозащитник — это профессия. Вообще, по образованию я преподаватель истории и правоведения. Я закончила Крымский гуманитарный университет, где и осталась преподавать на кафедре истории и права с 2009 года. Параллельно занималась правозащитной деятельностью через общественную организацию. Все начиналось с инициативной группы, которую создали вместе с коллегами Валентиной Потаповой и Дарьей Свиридовой. Вскоре это переросло в центр гражданского просвещения «Альменда», также был создан киноклуб правового и социального кино. Так сложилось, что именно этот киноклуб и стал базой Евромайдана в Ялте. Вообще, тот период стал отдельной вехой в правозащитной деятельности.

— Вы с самого начала принимали участие в Евромайдане?

— Да, я имела непосредственное отношение к митингам в Ялте, как организатор, за что была попытка меня незаконно уволить ректором КГУ Глузманом Александром Владимировичем, который способствовал действиям российских властей в Крыму. Довольно тяжело было это переносить, но наш конфликт случился еще до оккупации, в период Евромайдана. 28 ноября (2013 года – ред.) вместе со студентами мы вышли к Ялтинскому горсовету, что было весьма необычно для курортного города. Это, скорее всего, была не политическая акция, а гражданская, мы вышли с вопросом: почему Янукович принял решение без нас, почему вопрос о нашем будущем решает другой человек. Тогда Глузман экстренно выехал из Киева в Крым, видимо, местные ячейки Партии регионов сообщили ему о том, что происходит. Был большой скандал, он вышел на площадь и заявил, что уволит меня и других несогласных с происходящим сотрудников университета. Мы продолжили отстаивать свои права.

Период Евромайдана стал новым опытом в защите студентов, да и самих себя. Все закончилось сообщением из прокуратуры Симферополя, что против Глузмана открыто уголовное дело в связи с нарушением трудового законодательства. Однако это было уже 9 марта – в разгар оккупационных действий и, понятное дело, что дело или «легло» в стол, или уничтожено.

«Люди, которые приехали нас разгонять, были уже другие, и их главной целью было не просто нас разогнать. Они были готовы нас бить, просто уничтожать»

— Существуют стереотипы, что в Крыму не было сопротивления…

— Мне не хочется отделять крымское общество от всей Украины. Конечно, были свои особенности. Крым, как бы нам того не хотелось, был под влиянием России, и она использовала это. Более того, нужно признать, что Киев тоже способствовал этому. Мягко говоря, он закрывал на это глаза, а если грубее – то и помогал, поскольку это были финансовые вопросы, вопросы собственности. Россия не внезапно пришла с танками.

Россия – агрессор и это неоспоримо, но Украина несет долю ответственности за то, что произошло в Крыму. На мой взгляд, показателем реальной политики государства является образование. Возможности себя чувствовать украинцем в Крыму было не так много. В основном, это легло на плечи энтузиастов, общественных деятелей, педагогов, которые стремились внести в крымское сообщество украинскую идею. Я говорю не об украинизации, а о гражданской позиции – любить ту страну, в которой живешь. Даже то, что на момент оккупации было всего семь украинских школ на население более 2 млн человек, это ненормальная ситуация.

Безусловно, была часть людей, которые бегали с российскими флагами. Некоторые даже искренне верили в какие-то изменения, что Россия привнесет что-то лучшее в их жизни. Вторая часть была заказная – «титушки», их было достаточно. Равнозначная часть была тех, кто не поддерживал действия России. Подтверждение этому - «Евромайдан Крым», который был не только в Симферополе, а и в других городах – Ялте, Алуште, Феодосии и даже Севастополе, который считают городом русской славы. Но именно в Севастополе одним из первых был организован митинг женщин в вышиванках, вышедших к воинским частям и к Нахимовскому училищу. Были митинги и в Керчи, хотя они жестко подавлялись.

Помню, как в Ялте в начале марта проходил якобы пророссийский митинг, куда наехало много байкеров из «Ночных волков». На мой взгляд, это полутеррористическая организация, которая способствовала захвату полуострова. Этих «волков» представили якобы севастопольскими. Мы начали подходить к ним, под видом интервью спрашивали, кто откуда. Как оказалось — один из Москвы, другой из Краснодара, третий из Ростова. Такие вот «коренные» крымчане приехали решать судьбу Крыма. Это было показательно.

Ольга Скрипник на митинге в Ялте (слева).

Однако были и наши антивоенные митинги. Последний мы провели со студентами первых и вторых курсов, преподавателями и людьми преклонного возраста накануне так называемого "референдума" 13 или 14 марта. Нас и раньше пытались разгонять российские организации или околоаксеновские, но этот запомнился тем, что те люди, которые приехали нас разгонять, были уже другие и главной целью их было не просто нас разогнать. Они были готовы нас бить, просто уничтожать. Стало понятно, что грань уже перейдена, между нами стал вопрос жизни и смерти. Бандиты заняли позиции на фонтане (митинг проходил возле него) как можно выше. Они стремились войти вовнутрь митингующих. Сначала я не могла понять почему, но вскоре все прояснилось — так было удобнее бить в лицо ногой. Одного студента побили. Мы ушли с митинга в стены университета. Выйти было страшно. Но, к огромному сожалению, много из этого не попало в украинские СМИ. Мы даже сами писали, но складывалось впечатление, что некоторые даже не верят, что такое происходит в действительности. Отклик пошел лишь тогда, когда уже все случилось, когда зашли вражеские войска и начался референдум.

Местное сопротивление было. Иначе не было бы тех репрессий, которые мы видим, не было бы сфабрикованных дел, которые направлены на уничтожение возможностей сопротивления. Россия боится, иначе — зачем все фабриковать. Это еще одно подтверждение того, что Крым сопротивлялся.

— А как Вы помните проведение так называемого референдума?

— Точно знаю, что в Ялте очень мало людей пошли на референдум. Но, как я и отмечала, все внимание СМИ было сосредоточено на Симферополе и Севастополе, а маленькие города «выпали» из поля зрения, хотя там очень четко можно было увидеть явку. Мы даже провели эксперимент. Мой студент на трех участка с паспортом смог взять так называемые бюллетени. Делали это специально, чтобы задокументировать, что это никакой не референдум и ничего правового в нем нет. Многие были вынуждены покинуть полуостров.

«С маминым мишкой-оберегом проехали «Беркут» и «самооборону», весь этот ужас — автоматы, БТРы. Чтобы этого не видеть, я смотрела на мишку и думала, что он нас спасет»

— Вы выехали из Крыма сразу после «референдума»?

— Да, мне пришлось выехать сразу, так как был очень четкий сигнал моему мужу (правозащитник Виссарион Асеев, - ред.), что после 16 марта таких как мы (несогласных – ред.) может и не стать в живых. Я не верила и если бы не настойчивость мужа, я бы осталась. Однако муж имел подобный опыт в России, на Кавказе. Он меня, по сути, силой заставил уехать. Сейчас я понимаю, что это было обоснованное, хотя и крайне тяжелое, решение, ведь, действительно, были серьезные опасения за нашу жизнь. Мне до сих пор больно вспоминать о том дне. Дело в том, что это было накануне моего дня рождения (у меня 18 марта) и мама впервые сделала мне подарок своими руками — мягкую игрушку, белого медвежонка с галстуком с украинским орнаментом. Она не дождалась моего дня рождения, и ей пришлось его дарить впопыхах, когда я собирала вещи. 16 марта мы экстренно уезжали. Мишка сидел на торпеде на лобовом стекле и это был такой оберег. С маминым мишкой мы проехали «Беркут», «самооборону», автоматы, БТРы. Чтобы не видеть весь этот ужас, я смотрела на маминого мишку и думала, что он нас спасет.

— Он и сейчас с Вами?

— Да, и более того. Мама продолжила коллекцию и теперь этих игрушек у нас очень много. Сейчас делает для друзей. Для нее это способ сохранить частичку своего разума и спасти себя в тех условиях, ведь уехать пока она не может. Многие люди ищут свои способы выжить в этом "парке советского периода", парке абсурда, которым сейчас стал Крым. Потому что очень сложно находиться в той ситуации, когда твои друзья либо уехали, либо «перекрасились». Для многих людей, которые сохранили не только проукраинскую позицию, а и здравый смысл, находиться среди тех людей, адекватность которых вызывает вопрос, крайне сложно.

— Часто тех крымчан, кто остался, упрекают за то, что они продолжают жить под оккупацией.

— Они не могут выехать, и это касается всех — крымских татар, украинцев и русских с проукраинской позицией, они не могут оставить свои семьи, родителей, у некоторых маленькие дети. Но возникает вторая проблема: сейчас цифра переселенцев колоссальная, а государственная поддержка минимальна. Если бы ситуация была другой, возможно, людей бы выехало больше. На мой взгляд, принципиально важно, что там есть такие люди – именно они - поддержка Украины, именно они будут способствовать, чтобы Крым оставался украинским разными способами. Я считаю, что основная наша задача, — сохранить связь с этими людьми, поддержать их и не вешать на них ярлыки сепаратистов и предателей. Сегодня быть украинцем там гораздо сложнее, чем в Киеве. И это не столько этническая принадлежность, сколько признак адекватности и разделения определенных ценностей. Поскольку выбор как раз и стоит между двумя ценностными мирами – «русским миром» и другим, в основе которого лежит свобода и права человека, за что мы и стояли на Майдане.

— Когда выезжали, осознавали, что продолжите заниматься именно правозащитной деятельностью?

— Правозащитная деятельность для меня — это желание справедливости, а также определенный уровень ответственности за то, что происходит, за тех людей, которые рядом с тобой. В любом случае – осталась бы я в Крыму или выехала, вопрос защиты прав человека однозначно бы остался. И это не связано с моей основной работой. Много известных правозащитников, диссидентов не были даже юристами или адвокатами. На действия, направленные на мирный протест, акции гражданского сопротивления их толкало как раз чувство справедливости.

— А будете защищать права крымчан после деоккупации Крымского полуострова?

— Когда Крым вернется под юрисдикцию Украины, мы (Крымская правозащитная группа – ред.) продолжим правозащитную деятельность уже там. Будем уже следить, чтобы Украина не нарушала права человека в Крыму. Процесс реинтеграции будет сложным, но ни одно государство, в том числе и Украина, не имеет право на нарушение фундаментальных прав человека.

Нужно понимать, что задача правозащитника – это не вопрос прямой связи с каким-то государством, а наоборот, он всегда находится в конфликте с государством, потому что мы занимаемся защитой человека, где его права нарушило государство. И как говорит мой муж: «Если ты не нравишься и России, и Украине, и другим властям, значит — работаешь правильно».

«Как для верующих прийти в церковь, так для нас было тогда важно прийти к военным частям и увидеть украинский флаг»

— Ежемесячно КПГ предоставляет мониторинг ситуации на территории оккупированного Крыма. О выявлении нарушений прав человека начали говорить с самого начала захвата полуострова Российской Федерацией?

— Да. Еще в Ялте до так называемого референдума. Впервые мониторить ситуацию начали 25 февраля, когда я впервые увидела российских военных. Возле нашего университета находился Клуб Черноморского Флота. Это всегда была территория РФ, но как-то раньше мы не обращали на это внимания. А тут, оказывается, всегда за стенкой была, по сути, территория другой страны, и причем не просто страны, а ее Министерства обороны. Как раз впервые российские военные заехали туда 25 февраля, там же базировались «Ночные волки». Я написала обращение в прокуратуру Украины, что военные другой страны спокойно передвигаются по нашей территории. Только позже мы узнали, что письма не выпускали из Крыма.

2 марта вместе со студентами мы пошли туда и пытались зафиксировать автомобильные номера, оружие. Подобный опыт у меня имелся, поскольку в 2011 году вместе с мужем мы работали в нескольких регионах Кавказа во время военных конфликтов. Потом мы с коллегами пришли к нескольким военным частям на территории ЮБК. Накануне «референдума» это были единственные места, где можно увидеть украинский флаг. Как для верующих прийти в церковь, так для нас было тогда важно прийти туда и увидеть хоть где-то украинский флаг. Мы собирали информацию, документировали деятельность «крымской самообороны», присутствие российских спецслужб, брали показания наших военных. Например, в Алуште один из местных военных рассказал, что в захвате воинской части принимало участие ГРУ (Главное разведывательное управление РФ). Дальше мы пытались как можно тщательней задокументировать псевдореферендум, поскольку понимали, что Россия тут надолго.

Позже возникла идея продолжения этого мониторинга касательно нарушения прав человека. Почему права человека? Потому что эти стандарты понятны всему миру. Таким образом мы можем показать, что присутствие России там незаконно. И уже в апреле (2014 года – ред.) мы выпустили свой первый обзор. С того времени каждый месяц, несмотря ни на что, Крымская правозащитная группа всегда его выпускает. Информацию собираем из Крыма, через СМИ, сайты «властей» Крыма... Однако полевая работа внутри самого полуострова для нас основная. Это также возможность общаться с людьми, которые там остались. Крымчане понимают, что каждая капелька будет иметь значение в итоге. Если политические аспекты крайне сложно доказывать, то права человека закреплены как универсальные. Это дает возможность говорить, что там происходит, убирая политический аспект. И сейчас уже есть результаты – масса резолюций. Также офис прокурора МУС говорит, что это международный конфликт, Генассамблея ООН будет рассматривать новый проект резолюции по Крыму 15 декабря.

«Очень хочется вернуться в свои родные стены, увидеть родное море, потому что лучше Ялтинского моря не бывает»

— Оля, что Вас вдохновляет на работу? Ведь то, что Вы делаете требует немало энергии, терпения и моральной выдержки.

— Только одно – это сами люди. Если не восхищаться людьми, то, мне кажется, больше негде вдохновляться. Несмотря на все ужасы, которые нас сегодня окружают, вокруг нас огромное количество прекрасных людей. Они — как есть близкие к нам, как моя семья, муж, друзья и коллеги, так и просто люди, которые верят в то, что мы делаем, и в то, что мы им поможем. А второе – это когда ты видишь хоть какой-то маленький результат, хотя бы улыбку человека, когда слышишь его «спасибо» или когда просто можешь услышать голос человека, о котором вчера ничего не знали его родные. Это маленькие победы и они есть. Самое прекрасное, что есть в этом мире – это люди.

— Все еще верите в возвращение Крыма?

— Однозначно. Верю, что так и будет. Знаю, что есть много людей, которые прикладывают к этому усилия. Не хочу говорить, когда это случится. Знаю одно, что Крым по-прежнему остается украинским, ведь там есть много тех людей, которые разделяют наши ценности. Крым будет свободным, и люди перестанут бояться тех репрессий, которые там происходят. Хочется, чтобы крымчане быстрее вышли из состояния страха, могли улыбаться и не бояться за себя и родных. Очень хочется вернуться в свои родные стены, увидеть родное море, потому что лучше Ялтинского моря не бывает (смеется – ред.)... Мне всего этого жутко не хватает. Но как раз это является одним из тех стимулов, благодаря которым мы верим в возвращение Крыма и в то, что оно действительно возможно.

Беседовала Ольга Волынец

ФОТО: QHA и с личного архива Ольги Скрыпник

QHA